Когда-то все это учили. А теперь я в это играю.

Я люблю античных киников довольно давно, но только теперь мне стало ясно, насколько. Они были правы. Кроме того, наиболее полно воплощали собой закон тождества бытия и мышления как этический закон, потому что были в первую очередь этиками. Нельзя быть киником и не жить, как киник.

Кстати, обычно я плохо переношу факт игровых имен – мне трудно их придумывать и болезненно отзываться. Первый раз имя доставляло удовольствие, как если бы меня так звали уже давным-давно. В общем, Греция, начало философии, Сократ, рождение трагедии из духа музыки и Антисфен-киник – мне нравилось все. Без квестов. А вся соль в том, чтобы ухватить и сыграть самое начало. Развитие. Поэтому полное содержание позитивной сути, с привлечением лука и капусты мне пришлось рассказывать не в первый день гетерам, а лишь на третий в Дельфах. Антисфен в 18 – это далеко не его акме, и уж тем более это не Диоген. Что дало возможность пробовать, оценивать, в чем-то не догибать палку, например, не брезгуя постоянно заходить к гетерам или бывать на симпосионах Крития, а с другой стороны полная свобода делать неразумное и безответственное.

Кинизм – это безграничная внутренняя свобода, которая благодаря философским обоснованиям сохраняется от пошлости раздолбайства и гнили.

Афинское дискобольство

Мне их очень жалко, что у них такая тяжелая болезнь: мне кажется, с ними происходит что-то похожее на то, как если бы человек много ел, но никогда не был сыт.

Граждане Афин занимались дискоболией, в среднем, около пяти часов за один лишь заход. Так, пьеса Аристофана была отрепетирована за то время, пока на агоре только пересчитывали присяжных для суда. Метеки имеют великое преимущество, поскольку свободны от этого бессмысленного и мучительного времяпрепровождения. Афинская общественная жизнь выродилась в перманентное обсуждение политики. Как-то утром Антисфен два часа лежал на главной площади Афин, параллельно завтракая и напиваясь, в надежде увидеть если не человека, так хоть афинянина. Безуспешно.

Общественные нравы были странны, поскольку те выходки, которые запомнились грекам, как редкостный цинизм, в Афинах шли почти как норма. И в какой-то момент мне стало ясно, что нас почти переплюнули. Пришлось отыгрываться на «Дискоболе».

Божественный Фидий, после того как изваял статую Афины-зеленоликой-с-фингалом-под-глазом, воздвиг на площади символ афинской демократии, Дискобола, с диском, как правильно указали в толпе, похожим на яблоко (в рамках игры почти замена символу фаллическому). На что киникам пришлось немедленно довести идею по завершения дорисовав черенок, и пополнив надписью «Актив дискобол», замазанной на утро Сократом. Все было сделано публично, во время суда, при стечении полноправных граждан – никто ничего не заметил.

Гражданин Клеон, однако, грозил привлечь «этих киников» к суду, и даже пытался ввести в обиход вместо философствования молотом (для переоценки нашей переоценки ценностей, видимо) философствование копьем.

А у меня столько всего, что сам я насилу нахожу это; по все-таки у меня в барышах остается, что, евши, я дохожу до того, что не бываю голоден, пивши - до того, что не чувствую жажды, одеваюсь так, что на дворе не мерзну нисколько по хуже такого богача, как Каллий; а когда бываю дома, то очень теплыми хитонами кажутся мне стены, очень теплыми плащами - крыши; постелью я настолько доволен, что трудно бывает даже разбудить меня.

Это так. И ночи были мне достаточно теплыми, и земля мягкой, и хлеб сладким, и разбавленная «Изабелла» достаточно стимулировала мозг. Ничего не мешает.

Разбудить же меня удалось Аристофану, видимо, подрядившего своих актеров подменять афинских петухов, горлопаны. Этот античный репчик про музу и «пигалицы, птичий помет, мастера! на дурацкие игры» выучили все еще до постановки. Сократ, однако, сообщил, что если у кого и утро, так они уже успели провести народное собрание.

В Спарте условия жизни были, по ходу дела, не настолько спартанскими. По крайней мере, хитон и гиматий, добытые киниками после Дельфийских игр и вывешенные с посвящением Афине на воротах нашего города, тянули на роскошь. А вот менталитет спартанцев был на уровне. Во время первого визита Демокрит искал в храмах Спарты некие тексты, и напоминало все это, будто он вопрошает о чем-то камни. Кроме того, спартанцы сознались, что не умеют читать.

Во второй же раз их царь как раз бросился на меч, и математику подсчета наследников прояснить как-то смог только третий спрошенный. Занимаясь столь сложными измышлениями, Спарта закрылась, на переучет, царей.

Когда тело мое почув­ствует потребность в наслаждении любовью, я так бываю доволен тем, что есть, что женщины, к которым я обра­щаюсь, принимают меня с восторгом, поскольку никто дру­гой не хочет иметь с ними дела.

Аполлоничность Афинской жизни следовало уравновесить Дионисиями. Оргии, кровавые жертвы, вино и курсы сиртаки от гетер прилагались.

Из всех лже-богов, что я не почитаю, Дионис мне наиболее симпатичен, в честь чего был даже сделан посох (поскольку не было никаких внятных аргументов, что киник не может носить такой прикольный посох, какой хочет, что бы то не значило).

И все это кажется мне таким приятным, что испытывать больше наслаждения при исполнении каждого такого акта я и не желал бы, а напро­тив, меньше: до такой степени некоторые из них кажутся мне приятнее, чем это полезно.

И в самом деле, когда мне захочется побаловать себя, я не покупаю на рынке дорогих продуктов, потому что начетисто, а достаю их из кладовой своей души.

И гораздо больше способствует удовольствию, когда подно­сишь ко рту пищу, дождавшись аппетита, чем когда упот­ребляешь дорогие продукты, как, например, теперь, когда я пью это фасосское вино, по чувствуя жажды, а только потому, что оно попалось мне под руку.

Очень сильное и аутентичное переживание. Сижу вечером в доме Аспазии, гетеры ведут непринужденную беседу, читают, обносят вином и фруктами. И я понимаю, насколько все это лишне, суетно, чуждо и неприятно, как тлен и суета сует. Как бесконечное наливание вина в переполненную чашу становится переводом продукта и загрязнением помещения, в то время как ровное заполнение создает гармонию. С тех пор ничего, кроме лепешек и глинтвейна.

То же самое о время симпосиона у Крития, когда слушать разгагольствования о политике и спартанцах вместо философии, да особенно учитывая наличие Сократа, было невыносимо. У гетер разговоры были интеллектуальнее, а потому пришлось сбегать все же к ним.

При том, что в обоих случаях и игра, и компания мне доставляла удовольствие (две лучших локации Афин!) – чисто игровой переезд, но это и прекрасно, понять, что лучше сойти с ума, чем испытать удовольствие.

Но так как подобный образ жизни можно трактовать как соединение чревоугодия и гордыни, с подобными духовными соблазнами приходилось бороться так же, как и практиковать аскетизм. Поскольку кладовые души, по ходу пьесы, стоило заполнять только в компании либо олигархов, либо гетер, тяга к умным людям пересилила. Сама ситуация, когда в компании совета пятисот запросто сидит киник, только что подобранный на улице меня радовала очень. Тем более, насколько по-гречески встретить кого-то, и пригласить на пир, привлекая темой разговора.

Но самым драгоценным благом в моем богатстве я счи­таю вот что: если бы отняли у меня и то, что теперь есть, ни одно занятие, как я вижу, не оказалось бы настолько плохим, чтобы не могло доставлять мне пропитание в доста­точном количестве.

Мое глубокое убеждение, что философ – такое существо, что должен фактом своего существования постоянно оправдывать себя в мире. Да, убедить всех, что ценность его настолько велика для них, чтобы ценить его общество и не дать покинуть мир хотя бы по причине голода – вспомним печальный пример Кьеркегора и позитивный пример античности.

Разведение костров, все же, тоже не самый худший способ доказать свою необходимость. Особенно когда заходишь на кухню гетерятника, где что-то печально гаснет без присмотра раба, и в голове одна мысль: «Женщины! Спартанцы не лишены разума, а потому правы – вы все умрете!»

Следует обратить внимание еще на то, что такое богат­ство делает человека более щедрым. Сократ, например, от которого я получил его, давал его мне без счета, без веса: сколько я мог унести с собою, столько он мне и давал.

Сократ, да. Собственно, Антисфен сделал для развития греческой философии не мало, живя в доме будущей матери Платона (так вышло), создав первую школу в Афинах уже в 18 (три моих ученика – альфа, бета и гамма), заобщавшись со всеми софистами и философами. Кроме Сократа, учеником которого не был ни в коей мере. Сократ ушел в политику, был судьей и дискоболил. Оставляя лишь эйдос Учителя и тоску по несбывшемуся.

Отдельная тема дискуссия киника и атомиста. Друг Демокрит весьма активно исповедовал свою теорию, и не его вина, что боги получались в своем совершенстве менее устойчивы, чем земная грязь, что их происхождение замкнулось в круг причинности, а воля распалась на шарики вместе с духом.

Но единение учений произошло, когда мы пришли с Демокритом в Дельфы и не обнаружили надписи «Познай самого себя». Вопросили мы громкими голосами, куда жрецы дели средоточие греческой мудрости и сколько им заплатили спартанцы, что они замазали надпись. Аргумент жреца Аполлона был железный и весомый, по затылку и пинком с холма. Это прекрасный повод, дабы собака укусила в ответ того, кто швырнул в нее камень, а потому до ночи мой хитон был украшен табличкой: «Павсикакий, жрец аполлонова храма! Прежде, чем скажешь ты: «богохульство», познай себя самого».

Я тоже теперь никому не отказываю: всем друзьям показы­ваю изобилие богатства в моей душе и делюсь им со всяким.

Интерес мой был именно в динамике, в поиске и переживании момента начала кинизма. Поэтому, в отличие от Демокрита, у меня не было возможности рассказать в первый день, а в чем состоит мое учение (да и была у меня тогда еще надежда на Сократа). Его не могло быть, потому приходилось жить за счет критики. Но речь о чем-то толкалась каждому вопрошающему, без купюр и возможного непонимания интертекстуальной цитации. Позитив о луке и капусте, о номосе и фюзисе, социальный протест было отложено, и отожжено. Так была освоена и полная автракия. Все, что делает киник, он делает для себя. Но может это делать при ком угодно.

Далее, видите, такая прелесть, как досуг, у меня всегда есть; поэтому я могу смотреть, что стоит смотреть, слушать, что стоит слушать.

Смотреть стоило штурм Афин и постановки Аристофана. Перетаскивание Перикла и Клеона через ворота перед всей спартанской армией было характерным. То, что гетеры и женщины закидали сидящих на воротах воинов и стоявших за стеной спартанцев гнилыми фруктами, может, и не аутентично, но очень отвечало ситуации. Это подчеркивалось тем, что мгновенно после атаки персиками Критий спрыгнул с ворот и крикнул «К бою!» - чем бы кончилось без вмешательства женщин мне не ясно.

В пьесе же на эту тему так даже пришлось играть на роли похмельного богоравного Перикла.

Слушать стоило меня, Демокрита, гетер Аспасии и гостей Крития.